Русская былина

(пересказ А.Н. Корольковой)

Объекты: река Дунай (Дунай – главная «интернациональная» река Европы, вторая по длине после Волги, протекает по территории десяти государств), река Анастасья (река Энс у одноимённого города, приток Дуная на территории земли Верхняя Австрия).

Во славном во городе во Киеве, у ласкова князя Владимира был большой пир. А на том пиру гостей многое множество. Князья да бояре, купцы торговые и могучие богатыри, крестьяне, мужики посадские. Посадил он их за столы дубовые, на скамьи сосновые, а на столах-то яства сладкие, напиточки крепкие. А сам князь Владимир по пиру расхаживает, гостей расспрашивает, хлебом-солью угощает. И молвил он таковы слова:

– Эх, вы, гости мои созванные, все вы на почётные места посажённые. Все вы веселы, поженатые. А я у вас один холостой-неженатый хожу. Где взять мне супружницу, чтобы ростом высока, лицом красива, остовом постановная, весёлая да гостеприимная, рукодельница да разумная, походочка была бы часта да речь густа. Было бы мне с кем долгий век вековать да думу думать, а вам можно было бы кому поклониться. Все-то на пиру приумолкли, призадумались. Только один славный могучий богатырь Дунай Иванович встал из-за стола дубового и промолвил таковы слова:

– Эй ты, князь, Владимир Красно Солнышко, я про то знаю, я про то ведаю. В храброй Литве у короля есть две дочери. Обе они замуж не отданные, не просватанные. Большая-то дочь по степи разъезжает, богатырским конем управляет, а вторая-то дочь Апраксеюшка домом управляет, шёлком отшивает. Ростом высока и лицом красива, собой-то она постановная да разумная. Будет с кем вам век вековать да думу думать.

Князь Владимир, стольнокиевский, молвил таковы слова:

– Эй, ты, Дунай Иванович, поезжай ты в храбру Литву к этому королю. Возьми ты с собой слуг верных и золотой казны да посватай ты мне младшую дочь Апраксинью. Отдаст – возьми, а нет – силой привези.

– Да не надо мне, князь Владимир, войска храброго, да не надо мне золотой казны, а дай-ка мне во товарищи добра молодца, храброго богатыря Добрыню Никитича. А Апраксинью мы посватаем, не дадут, так силою возьмём.

Князь Владимир позвал Добрыню Никитича, сели они на добрых коней и поехали в храбру Литву.

Как садились они на добрых коней – видели, да не видели их едучи. Ехали они чистыми полями, дремучими лесами, до восхода красного солнышка приехали в храбру Литву, в королевский двор, к самому окошечку. И молвил Дунай Иванович:

– Эй ты, Добрыня Никитич, на, коней паси, против окна стой да поглядывай, а я пойду в палаты королевские. Понадобишься, я тебя позову.

Взошёл Дунаюшка к храброму королю литовскому, а он-то его узнал.

– Эх, ты, Дунай Иванович, куда ты едешь, куда путь держишь и зачем ты к нам пожаловал? Нас посмотреть или себя показать? Или ещё послужить нам верой и правдой? (Дунай, говорят, когда-то был у него в этой Литве)

– А я приехал за делом добрым – посватать у вас младшую дочь Апраксинью за славного за князя за Владимира.

Не понравились королю слова Дунаевы.

– Эх, не за свои ты дела взялся, а за безделицу. Задние колёса вперёд не ездят. Эй, вы, татарове, возьмите Дуная, назад руки повяжите, да в погреб сведите. Пусть он в погребе посидит да у нас погостит.

Поднялся Дунай Иванович, о столы дубовые опёрся, столы-то все раскатились, блюда с яствами повалились, крепкие вина разлились. Увели его слуги в погреб глубокий, засыпали песками жёлтыми. Взошёл в палаты к королю татаровище.

– Эх, ты, храбрый король, ты пьёшь да ешь, а беду не ведаешь. У нас во дворе детинушка невиданный. В одной-то руке повода коней, а в другой-то руке дубинушка Сорочинска. Он как сам по двору возлётывает, а дубом сырым размахивает. Побил татар до единого, на племя не оставил.

Тут догадался король, приказал выпустить Дуная Ивановича. Открыли засовы тяжёлые, выпустили Дуная Ивановича. Они оседлали добрых коней, взяли Апраксию-королевну и поехали во славный город во Киев, к князю Владимиру назад.

Ехали они с утра до вечера. Захватила их на дороге ночка тёмная. Раскинули они белый шатёр, остановились на ночевание. В ногах поставили они добрых коней, в головах копья дальномерные. В одну руку-то брали мечи острые, а под бока-то клали кинжалы булатные. Хорошо они спали, ничего во сне не видели. Встали они утром, оседлали коней, поехали дальше, к стольному городу Киеву.

Увидали – сзади едет громадное татаровище. Под ним богатырский конь. По щеточки конь в землю утопает, за две версты камушки бросает. И промолвил Дунай Иванович:

– Ступай, Добрыня Никитич, ко городу ко Киеву, а я поеду навстречу татарину.

Когда они повстречались с татарином, то на поодиночке сошлись. Дунай Иванович выбил из седла татарина. Он упал на мать сыру землю, как овсяный сноп. Он нажал камень на груди татарские  и говорит:

– Ты скажи мне, татарин, ты роду какого, племени?

А татарин Дунаю отвечает:

– Кабы я на грудях твоих был, я не спрашивал бы, какого ты роду-племени. Я б разрезал твои груди и вынул сердце с печенью.

В сердцах  разорвал Дунай плащ на татарине и увидел, что груди женские.

Дунай спросил:

– Кто ты такой есть? (Ему жаль стало, что он – богатырь, а с бабой дерётся).

А она отвечает:

– Эх, Дунай Иванович, неужели ты меня не узнал? Или мы с тобой по одной степи не езживали, или за одним столом не сиживали, из одной чары не кушивали?

И тогда узнал Дунаюшка.

– Ах ты, Анастасия-королевишна, ты прости меня, что я думал, что ты татарище, обидел тебя, красную девицу, распахнул твои груди белы. Поедем со мной во Киев-град, хватит нам с тобой по степи гулять, пора нам с тобой золотые венцы принять.

Приехали они в стольный град во Киев, у князя Владимира уже свадьба с меньшей дочерью идёт. Меньшая сестра с князем Владимиром венчается, а старшая сестра к венцу собирается. Собрался здесь пир весёлый. И шёл пир целых пять дней. Гостей-то было многое множество. Собрались здесь и купцы, и бояре, и мужики-крестьяне. Сидят они за дубовыми столами, на скамьях сосновых. А на столах-то яства, напитки крепкие. Они напились да расхвалились. Купцы-то хвалятся золотой казной, а могучие богатыри своими конями да подвигами богатырскими.

Умные-то хвалят отца с матерью, а безумные молодую жену. А Дунай Иванович хвастает своей храбростью:

– Что, – говорит, – за я! Сам себя женил, да князю Владимиру жену подарил. Нет смелее меня, нет храбрее!

Молвит Настасья;

– Эх, Дунай Иванович, не напрасно ли ты хвастаешь? Алёша Попович смелее тебя, а Добрыня Никитич умней тебя. А я стреляю вернее тебя.

Эти речи Дунаю не полюбились.

– А ну-ка, Дунай, пойдём на дикую степь. Силами померимся, да из туга лука постреляем.

Выехали на дикую степь. Настасьюшка натянула тугой стальной лук да вдарила кинжалу в лезвие и рассекла пополам. Хоть глазом глянуть, хоть на весы положить – всё пополам.

Потом Дунаюшка стрельнул – не достелил. В другой – перестрелял. В третий ударил – да не попал. Это Дунаюшке не понравилось. Тут он рассердился. Схватил Дунай Настасьюшку, повалил на сырую землю, вынул кинжал, хотел разрезать ей груди белые. Она ему взмолилась:

– Дунай Иванович, не тронь ты меня, не губи. Три месяца младенец у меня во чреве. Такого в свете нет. Ножки у него до колен серебряные, ручки его от кисточек до локоточков из чистого золота, косица на нем, на концах звёзды ясные. В затылочке ясный месяц, в темечке красное солнышко горит, на одной руке стрела калёная, на другой копьё долгомерное. Лучше ты меня накажи или зарой по груди в землю.

Не послушался её Дунай Иванович, распорол её тело белое. Оказался там, правда, младенец неописанный: ножки по колено серебряные, ручки его от кисточек до локоточков из чистого золота, косица на нем, на концах звёзды ясные, в затылочке ясный месяц, в темечке красное солнышко горит. На одной ручке стрела калёная, на другой копьё долгомерное. Как увидел Дунаюшка младенчика, он тут взял да на себя руки наложил. И где пала головушка Дуная Ивановича, там пролегла быстра Дунай-река. А где пала Настасьина головушка, там протекла приток-река Анастасья.