История русского чая: современное предание

(Владимир Устинович Калуцкий)

Объекты: с. Покровка (с. Покровское Новооскольского р-на Белгородской обл.); пос. Хреновое Бобровского р-на Воронежской обл.; г. Орёл; Каменный Пояс (Уральские горы); пос. Кяхта – районный центр Республики Бурятия; пос. Урга – в восточной части Тушетуханского аймака Халхи, в долине р. Толы, Монголия; Иркутск (град Иркуцкий) – административный областной центр России; Бейцзин (Пекин, Китай).

Когда брандер лейтенанта Ильина мощно вспучился взрывом под брюхом турецкого лидера в Чесменской бухте, от полыхающих кораблей птицей уходила шлюпка с русскими матросами. Лейтенант спасал своих людей, свершивших главное дело сражения: от брандера занялась вся неприятельская эскадра. На головы энергично работавших веслами матросов сыпался мохнатый пепел, с шипением ухали в воду горящие головни. Лейтенант Ильин ликовал: — Братцы, не выдай, родные... Всех награжу! И был среди моряков один, со шрамом во все лицо и медной серьгой в мочке правого уха. Черный и страшный видом, он столь свирепо орудовал веслом, что лодку так и норовило развернуть. От того и другим морякам приходилось так налегать на весла, что тe прогибались.
И когда шлюпка ткнулась в борт флагманского корабля «Три святителя», моряк с серьгой, подставив плечо, пропустил через себя наверх своих собратьев. И лейтенант Ильин, с подачи моряка, тоже легко взметнулся на высокий борт. Сам же изуродованный богатырь оставил шлюпку последним.
Генерал поручик Алексей Орлов на виду горящего турецкого флота выстроил вдоль борта «Трех святителей» команду брандера и, проходя вдоль строя, облобызал каждого матроса. Он запнулся лишь у последнего, со шрамом на лице. — Поди ж ты! — Весело загоготал генерал, — совсем моя натура: и горяч, и шрамом мечен! И крепко расцеловал матроса.

1

Покровский волостной старшина Серафим Иваненко с недоверием принял у посетителя подорожную: — По роже и не скажешь, что ты русский, — говорил старшина, читая бумагу. — Вылитый цыганище. И имя-то у тебя, человече, ненашенское. Нифонт Одиоз! Экая, право, конфузия... Да верно ли купеческого знания. Уж не подложный ли у тебя паспорт? Нифонт растер на лице шрам, прихваченный лютым январским морозом, и пробасил:

— Коли написано — купец, то так оно и есть, А что черным родился, о том матушку надо спрашивать. Ты, старшина, не волокить, у меня есть бумага от самого графа Орлова-Чесменского. И велено мне его именем обоз к марту собрать, дабы следовать в Китай-землицу за товарами.
И развернул перед старшиной Иваненко еще одну бумагу. Тот бегло пробежал глазами по строчкам, откашлялся в кулак:

— Обоз так обоз. Думаю — кож можно поднабрать для торговли. Остановись пока в съезжей избе, а я уж насчет квартиры похлопочу.
И, уже когда Нифонт Одиоз ступил на порог, старшина бросил вдогонку:
А Ить все-таки ты цыган, признайся! Купец лишь плюнул на половицу и шагнул на мороз. А уже через час, в съезжей избе у начищенного самовара, красный от липового чая, Нифонт гудел простуженным голосом:

— У самого графа Орлова такой же шрам на лице красовался. Говаривали, будто в пьяной драке получил он отметину. Так вот и приглянулся я графу. Когда пожгли мы корабли Гассан-бея и войну замирили, то граф отобрал в новую команду меня да еще дюжину удальцов. Поверите ли — ездили мы к людям-арабам, что кочуют в песках за Туретчиной. И выкупил у тех арабов граф Орлов табун скакунов. Ох, и кони, доложу я вам! Ветер — не кони. Сто верст с единого маху покрывают. Уж на что я знавал лошадей, но таких впервые увидел. Сам граф отбирал для себя табун поштучно. Всем копыта проверял, в зубы заглядывал... И погнали мы табун через Турцию и Венгрию в Россию. Что детей берегли лошадок, лучший овес в городах и местечках для них покупали. Двое из нашей команды в дороге померли, по коней сберегли всех. Встретил нас граф в своем Нескучном дворце под Москвой и еще раз расцеловал... Да... Нифонт плеснул в чашку липового отвара из самовара, оглядел собеседников. Сидели тут двое полицейских стражников, сельский иерей, однорукий коробейник, да заезжий худущий акцизный чиновник с толстенной женой.

— Тут же граф и вручил нам медали за Чесменскую битву. — Нифонт Одиоз отвернул борт полушубка, и все увидели желтую кругляшку медали. Там над изображением порохового дыма морского сражения четко выпирали четыре буквы слова «БЫЛЪ». — Был турецкий флот, да не стало его, — пояснил надпись бывший матрос, запахивая полушубок (кипятком грелись, в избе холод синел по углам).

— А потом? — Подала голос любопытная супруга акцизного. — А потом получил я приличный пенсион за войну, да открыл торговлю скорняжную, шорную мастерскую завел. А коли граф Орлов со своим конезаводом в воронежские края, в Хреновое, перебрался, и я туда переселился. Признаюсь, — гордо окинул Нифонт взором собеседников,— я и снабжаю графа сбруей да упряжью. Опустевший самовар запах плавленой медью, служка торопливо залил в его шипящее чрево целое ведро воды. Поплыл по горниие липовый дух вязкий, собеседники потянулись к узорному крану.

— Да вот нашел на графа стих, — продолжал Нифонт, — не хочет он ни мятного, ни липового, ни иного травяного настою. Как привез ему брат китайской конопельки — чаю по-ихнему, так и заторопил меня граф. Поезжай, дескать, брат, в тот Китай привези мне сего зелья. Вот и собираю я теперь обоз. Смысла-то нету порожняком бежать к нехристям.
Нифонт с хрустом расколол на подносе желтоватую сахарную головку и вымолвил:
— А уж горька китайская травка-чай, век бы ею не потчеваться.

2

И ведь нашлись в Покровском горячие головы, что поверили диковинному крупцу! Сам помещик Дмитрий Модестович Безгин отрядил в обоз при двух крепостных на четырех упряжках несколько бочонков своей знаменитой сливянки, пять сот аршин превосходного солдатского сукна, да четыре дюжины дубленых бычьих кож. Собрал Нифонт в Покровском и окрест двадцать четыре подводы с грузом. И, уже выправив в волостном правлении бумаги, узрел неожиданного просителя — давнишнего акцызиопого чиновника. Был тот не в казенном сюртуке — облаченный в партикулярное платье, он, изогнувшись, просил: — Извольте записать меня в обоз, ваше степенство. Грамоте зело обучен, счет арифметический постиг в совершенстве. При торге незаменим буду. Нифонт гулко расхохотался, разглядывая неуклюжую фигуру чиновника: — И на кой бес тебе оклада лишаться, да головушкой едва не в петлю? Акцизный досадливо махнул рукой:
— И не говорите... А все супруга. Откушала прошлым летом па Москве того чаю, забыть не может. А тут обоз этот в Китай.
— Пиши, — велел Нифонт писарю, возвращая список обоза. Полуобернулся к чиновнику: — Как бишь тебя величать?

— Влас Ульянов сын Ключников, извольте знать.

...И двинулся обоз. В Хреновом граф Орлов пополнил его выбракованными рысаками (добрых коней берег для Отечества), а потом, дождавшись тележного схода, заскрипели сотнями колес навстречу солнцу. То было время, когда императрица Екатерина Вторая отменила государственную монополию на торговлю с Поднебесной империей. Это развязало предприимчивым русским людям руки, заметно оживило приграничную торговлю. И если до этого ярмарки ограничивались городами Кяхтой и Угрой, то теперь российские купцы доходили до самого Пекина. Вот туда, в столицу чаеторговцев, и вознамерился Нифонт Одноз доставить свои товары.

Надо сказать, что на приличный доход от продажи своих товаров он не рассчитывал. Знал,что и тульские, и ярославские, и владимирские купцы уже навезли па ярмарки и сукна, и кож, и вина. Но вот чего не имелось у конкурентов — так это орловских рысаков! И тут Нифонт надеялся дать землякам фору. В конце апреля, едва перевалив через Каменный пояс, еле отбились от летучей матажки каторжных. Спасибо, граф Орлов придал каравану, охрану из бешенных калмыцких наездников (знавался граф с кочевыми князьками). А грамотей Влас Ключников поучал:

— Первое русское посольство в Китай прибилось еще в одна тысяча шестьсот восемнадцатом годе. Тогда на обратный путь им богдыхан Чжу И-Цзян грамотку любезную царю Михаилу Федоровичу отписал. Принял государь послание императора с почтением, да только, — Влас захихикал,— прочесть ту грамоту при дворе некому оказалось: не знал никто китайского письма.

— Ну да! — не поверил Нифонт. — А как же они узнали, что грамота любезная?
— А они и не узнали. Только через 56 лет смогли на Москве прочесть письмо богдыхана. Любезное. От того и торговлю наладили.
...Шел караван. В июне еще два раза отбивались от разбойников. Роскосый есаул их охраны говорил Нифонту:

— Сдается мне, однако, что нас от самой Волги одна и та же шайка пасет. Уж больно мне вожак их примелькался, шакал однорукий... И ведь прижали-таки разбойники обоз уже у Байкала.

— У-лю-лю..! — засвистели конные калмыки, кинувшись на нападавших. Но огненный бой бродяжного сброда оказался столь дружным и сильным, что разом вышибло из седла чуть не половины охраны. Совсем туго пришлось бы Нифонту и его людям, кабы в спину разбойникам не ударили казаки Иркутского острога, что изредка патрулировали на торговом пути. И пока служивые управлялись с разбойниками, обоз потек дальше.
В Кяхту втянулись, имея при обозе нетронутым весь товар. И вино, и все прочее не испортилось за дорогу, а откормленные на сочных травах рысаки столь красиво играли мускулами, что весь купеческий люд сразу потянулся к маленькому табуну. Китайцы через толмачей предлагали сначала два, потом три, потом пять фунтов чаю за каждого коня, но Нифонт лишь потряхивал серьгой в ухе. Мало.

— В Бейцзин надо ехать, — говорил он Власу Ключникову.— Там мы за рысаков золотишком разбогатеем. А все прочее спустим за чай, так и быть.
Но уже в Кяхте, скрепя сердце, подарил Нифонт двух рысаков китайскому торговому посланнику. Иначе никак не хотел понять этот азиат с косичкой, чего же хотят эти владельцы такого раскошного косяка. Любил чиновник взятки, а потому и написал тонкой кисточкой разрешение купцу на въезд в Поднебесную империю.

3

...Оставили позади Кяхту, этот маленький городок при огромном базаре. Неделю шли до Урги, и опять есаул рыскавший по округе, предостерегал:
— Снова та шайка, хозяин. Кругом нас ходит, норовит табун отбить.
Усилил Нифонт посты. И уже в самой Урге русский торговый посланник словно приговор вынес:

— Иркутский атаман сообщает, что за вашим табуном разбойники настоящую охоту открыли. До Бейцзина дойти не дадут, а охрану я вам обеспечить не смогу. И потому, чтобы не нести повинную голову к императрице, я запрещаю вам двигаться дальше. Да оно и признаться, в Урге торжище немалое, благодарите бога за то, что сюда дошли.
От обиды Нифонт нагайку переломил, бросил под ноги. Ведь почти добрался до цели!

Лагерем стали на окраине Урги, аккурат у кочевых монголов. И малость расслабились, что чуть не погубило всю экспедицию. По полуночи чуткий есаул услышал свист арканов, поднял тревогу. Украсть коня-кормильца на Руси считалось преступлением, равным убийству. И кара за это была — смерть.
Украсть коня у монголов — это считалось еще страшным оскорблением. И потому по тревоге есаула поднялся чуть не весь аймак. И пусть не их табуну угрожала опасность — конь есть конь. Заполыхали факелы, засвистели стрелы, глазом не успел моргнуть. Нифонт, как калмыки и монголы потянули к его палатке разбойников с петлями арканов на шеях. Были разбойники русскими, бородатыми, дюжими. И вожак их, однорукий, окровавленный, стоял в толпе подельников, норовя глядеть в сторону. Их стерегли до утра, обложив кострами. Утром начался конский базар. Монголы, от рождения приученные к седлу, знали толк в лошадях. Да и их кони считались превосходными, приученными к долгим перегонам и бешеным скачкам. Но орловские рысаки даже с первого взгляда выигрывали перед низкорослыми лохматыми копиями кочевников. Сразу же, не торгуясь, некий мандарин в широченном халате и густо засаленными волосами отобрал для богдыхана добрую половину косяка. Золотом отсыпал, не скупясь. Уже одного этого золота вполне хватало, чтобы окупить всю экспедицию. Но и дальше каждый конь все больше поднимался в цене, и к вечеру весь табун, расхватанный жадными руками кочевников, исчез, словно растворился в степи. Влас Ключников всю ночь, при свете плошки, подсчитывал доход. И утром, когда Нифонт уже не мог бороться со сном, Влас все скрипел пером, не дойдя до итога под длинными столбцами цифр.

Русский посланник разбудил Нифонта около десяти часов. Он сказал, что лама благословил казнь конокрадов, н сейчас лошади размечут их по степи.
— Извольте к месту казни, — пригласил он купца. Влас, с красными от бессонницы глазами, тоже двинулся следом.

...На широкой площади, между двумя рядами юрт, стояли голые по пояс, со связанными руками, конокрады. Человек двадцать. У вожака единственная рука торчала, заломленная за спину и туго привязанная к телу. Длинные концы веревок лежали на земле перед обреченными. Тут же монголы держали па коротких поводках еще не объезженных коней с такими же веревками, повязанными накрест по мощным грудям животных. Судейский чиновник читал па непонятном наречии приговор, а Влас Ключников внезапно толкнул Нифонта под бок:

— Батюшки-светы, Нифонт Романович, а вожак-то наш старый знакомый! Припомните село Покровское, съезжую избу, самовар... И еще коробейник однорукий. Ведь он все слышал о том, что вы бесценный косяк погоните в Китай.

— Точно! — хлопнул себя по лбу Нифонт, аж серьга зазвенела. И тут же кинулся к посланнику:

— Ваше благородие, выдайте мне вожака хоть на пару минут.
И тут же коротко рассказал чиновнику о старом знакомстве. Посланник отошел к восседавшему на возвышении ламе, негромко заговорил с ним.
Лама, горделиво откинулся назад, повелительно щелкнул пальцами. Двое слуг упали перед ним на колени, а потом метнулись к приговоренным и вытолкали перед Нифонтом вожака.

— И как же ты смел? — Нифонт презрительно оглядел коробейника. — Проси прощенья, — продолжал купец, — да расскажи, не остались ли еще твои ватажные на нашем обратном пути. Криво усмехнулся однорукий и с хрипом выдавил:

— Дурак ты, купец, хоть и богатый. А домой ты все одно не дойдешь с золотой монетой. И умолк. И разметали необъезженные кони всю ватажку коробейника. А наши купцы засобирались домой.

4

Рассорились уже за Иркутском. Всяк требовал своей доли от выручки. Объяснял Нифонт, как мог, что каждый все сполна получит в Хреновом. И деньгами, и листом-чаем, и посудой пестрой, и шелковыми отрезами... Первыми, вспыхнули от обиды, оставили обратный обоз калмыки со своим есаулом. Жаловаться обещали графу Орлову. Потом, насупившись, отвалили в сторону со своими подводами покровские мужики. Через сутки — другие общий караван распался на добрую дюжину мелких. Хотя ехали след в след, стараясь не терять из виду Нифонта с его золотой казной.
Влас не оставлял Нифонта, предлагал и впрямь рассчитаться с обозными немедля. На что купец замечал:

— Не мои доходы — графские. Вот он и воздаст каждому по делам его.
И ведь не разбойники свои же напали ночью на возок, в котором спал Нифонт. То ли покровские, то ли коротоякские мужики закололи купца, перетряхнули весь возок.

Золота при купце не нашли. Утром принялись за Власа. Дескать, ты счет вел, с тебя и спрос. Но с Власа спрос короток: считать — считал деньги, но всй разом казны в руках не держал. Тогда озлобленные мужики пытали и убили троих купеческих приказчиков. И опять не нашли золота.
Немного отойдя после собственного злодейства, вырыли для покойных общую могилу. Когда опускали их в сырую землю, схваченную крепким морозом, Влас отстегнул от сюртука Нифонта солдатскую медаль. «Быль» — прочел на ней и опустил в свой глубокий карман. А мужики погнали вразнобой свои вьюченные товарами телеги по своим селам. И лишь один Влас Ключников привел в Хреновое восемь Нифонтовых подвод, груженным зеленым чаем, посудой, шелком да бумажной тканью.
Граф одарил казначея за верность щедро и после сего дара Влас Ключников быстренько купил в слободе Весёлое винокурню. Он разбогател на диво скоро, и в округе поговаривали, что помогло ему в этом золото богдыхана.

* * *

Моя покойная бабушка Варвара Устиновна родословную свою знала, как говорится, до седьмого колена. И Влас Ключников был не самым крайним предком, которого она берегла в памяти. И почти от каждого поколения своего рода хранила всякие документы. Она передала мне, к примеру, прекрасно сохранившуюся медаль своего (её) деда Платона Саввича, участника обороны Севастополя середины ХIХ века. На медали той надпись «На тя, Господи, уповахомъ, да не устыдимся вовекъ». Она же оставила мне и морскую медаль, добавив при этом, что к нашему роду отношения эта реликвия не имеет. И при этом бабушка повела семейную легенду о хождении ее прадеда в Китай за чаем. Якобы, с той поры и стал отвар этого волшебного листа любимым напитком в нашем краю.
Я занялся проверкой сей легенды и в Воронежском госархиве напал па след чайной экспедиции. Оттуда же вычитал я и имя героя Чесменской битвы, ветерана орловского флота Нифонта Одиоза, впоследствии верного подрядчика князя. И когда я беру старинную медаль, доставшуюся мне от бабушки, то уже нисколько не сомневаюсь, что на ней написана самая настоящая истина о том далеком походе «БЫЛЪ».

От автора. Село Покровское — это старое название нынешней Старой Безгинки Новооскольского района. В очерке я счел нужным оставить его таким, какое записано в архивные столбцы.